Главная cтраница Главная cтраница
Главная cтраница
Главная cтраница
Главная cтраница

Головна cтраница
Головна cтраница
Головна cтраница
Галоўная cтраница
Галоўная cтраница
Галоўная cтраница

Главная cтраница
Главная cтраница Главная cтраница Главная cтраница Главная cтраница
Ravel Maurice / Морис Равель (1875 - 1937)

Когда говорят о французской музыке нашего века, то рядом называют два имени: Клод Дебюсси и Морис Равель. Это естественно, ибо, действительно, два этих великих композитора определили наиболее важные тенденции развития французской музыкальной жизни от 80-х годов XIX века и до середины следующего столетия, когда стали проявляться новые тенденции, в значительной степени порожденные спорами о наследии Дебюсси и Равеля, а иногда и в виде своеобразной антитезы к их творчеству.

Антиромантические тенденции, столь ярко выраженные в музыке Дебюсси центрального этапа его пути, в еще более острой форме проявились в музыке Равеля.

Морис Равель / Ravel MauriceВеликий мастер графически четких мелодических построений (вспомним тему его гениального Болеро!), колорист, создавший партитуры, соревноваться с которыми трудно кому бы то ни было (вспомним его Испанскую рапсодию, балет "Дафнис и Хлоя", "Цыганку", хореографическую поэму "Вальс"), Равель ввел в обиход музыки XX века гармонический язык, значительно более острый, колкий, терпкий, чем тот, которым обворожил поколение за поколением автор "Пеллеаса и Мелизанды".

Мастерски используя несметное богатство сочных звуковых красок, Равель с непостижимой суровостью осуждает самую мысль о чувственном обольщении музыкой. Даже в Болеро, даже в "Цыганке", навеянной листовскими рапсодиями, он не поддается соблазну забыться, потерять контроль над движением музыкальной мысли и позволить ей подчиниться велениям сердца. Но тут-то и происходит это чудо, когда музыка, независимо от воли автора, вступает в контакт с чувствами слушателей, овладевает их душевным миром и ведет за собой, с каждым шагом увлекая все больше и больше.

Один из исследователей современной французской музыки, автор фундаментальной монографии о Дебюсси - Стефан Яроцинский, утверждает, что причислить Равеля к сонму музыкантов-импрессионистов, не просто ошибка, а ошибка школярская. И тем не менее трудно возразить против явных признаков влияния Дебюсси на Равеля не только в раннюю пору его творчества, но даже тогда, когда Равель "стал на ноги" и создал немало произведений высокого совершенства. Музыкальная юность Равеля проходила в те годы, когда имя Дебюсси и его музыка известны были каждому, кто хотя бы прикасался к французскому искусству.

Мог ли Равель пройти мимо такого явления, как Дебюсси, и, будучи моложе его на тринадцать лет, не откликнуться, не поддаться чарам его музыки, а, следовательно, и влиянию импрессионистской эстетики? Вспомним основные этапы становления творческой личности Равеля.

Он родился 7 марта 1875 года в небольшом городке Сибур, недалеко от испанской границы, в доме на бульваре Нивелль, переименованном в бульвар Мориса Равеля еще при жизни композитора. Случай, в истории музыки редчайший!

Отец Равеля - француз, родившийся в Швейцарии, мать - баска. Не от нее ли Равель унаследовал любовь к испанской музыке, нашедшую выражение в целой серии сочинений: от скромного вокализа "Хабанера" до симфонических партитур Болеро, Испанской рапсодии и оперы "Испанский час"?

К двенадцати годам он был уже достаточно подготовлен, чтобы поступить в младший класс Парижской консерватории, а в четырнадцать - стать полноправным "студентом".

Случилось так, что и в консерватории Равель попадает в "испанское окружение": его учитель композиции - Шарль Берио - страстный поклонник испанского искусства; ближайший друг Равеля, каталонец Рикардо Виньес - пианист огромного дарования, готовый сутками напролет играть музыку своей родины; оба они - Равель и Виньес - переживают увлечение композитором Э. Шабрие. Под его влиянием возникает одна из ранних фортепианных пьес Равеля - Гротескная серенада (1893).

Формирование личности Равеля проходит в тесном контакте с семьей. Отец - инженер-изобретатель - прививает сыну любовь к математике и технике (до конца жизни Равель будет увлекаться заводными игрушками и даже конструировать их). Инженер Равель любит и знает музыку, литературу, дружит с людьми искусства. Он завсегдатай кафе "Новые Афины", где атмосфера насыщена горячими спорами о театре, живописи, музыке. Сюда он вводит своего девятнадцатилетнего сына и этим как бы подчеркивает право юноши на дальнейшую самостоятельность. Здесь отец знакомит Мориса с Эриком Сати, по выражению Ромена Роллана, "чудаковатым Сократом французской музыки".

Равель менее подвержен влиянию парадоксов Сати, чем его младшие современники, объединенные в творческую группу "Шестерка" , но пылкие, облеченные в необычную форму афоризмы Сати оставляют яркий след в его сознании. Истый француз, воспитанный в духе рационализма отцом, поклонником философии Декарта, Равель уже тогда, в годы юности, приходит к убеждению, что высшее мастерство художника заключается в рациональном, экономном отборе выразительных средств. Даже в ранних произведениях - Гротескной серенаде, "Балладе о королеве, умершей от любви", в Античном менуэте - замечается эта типичная для Равеля скупость в использовании звукового материала: ни одной лишней ноты, все идеально соразмерно.

Одиссея творческой юности Равеля отмечена немалыми соблазнами, но ее основной путь пролегает между Сциллой и Харибдой, влияний Эммануэля Шабрие и Эрика Сати. Они очень разные - аскетически строгий, угловатый, безразличный к мнению и вкусам публики Сати, гордящийся скандалами, вызываемыми исполнением его музыки, и "гуляка праздный" нередко вульгарный, не боящийся обвинений в банальности Шабрие, автор нежнейшей "Оды музыке", Романтических вальсов и знаменитой, увековечившей его имя симфонической пьесы "Эспанья", в которой наряду с поэтическими страницами звучит нарочито, подчеркнуто "по-простецки" изложенная музыка испанского рынка, корриды, сцены перебранки кумушек у колодца и т. д.

Равелю импонирует освобождение от чар вагнерианства, дошедшее до язвительных музыкальных карикатур на автора "Кольца" (Габриель Форе пишет едкую безделушку "Тетралогическая кадриль", Шабрие сочиняет "Пародию на любимые темы из "Тристана"). Он не поклоняется Вагнеру. Его влечет иная музыка. Колокола "Бориса Годунова" пробудили интерес Равеля к русским композиторам; балакиревский "Исламей" заставил по-новому трактовать темброво-гармонические возможности фортепианной фактуры, а Половецкие пляски из "Игоря", потрясшие его как музыка с другой планеты, через много лет отразились в оргии пиратов балета "Дафнис и Хлоя". Но более всего Равеля ошеломит "Шехеразада" Римского-Корсакова. К теме "Шехеразады" Равель обращается неоднократно. Одно время он думал об опере на этот сюжет; написана была только увертюра, вызвавшая нелепую, в свое время нашумевшую рецензию критика Пьера Лало, и в дальнейшем не выносившего музыку Равеля. Вот что Лало писал об увертюре, попутно раздавая "критические оплеухи" классикам: "Если г-н Равель думает, что его увертюра построена по классическому плану, то нужно признать, что г-н Равель одарен богатой фантазией. Его манера письма напоминает Грига, а еще больше Римского-Корсакова или Балакирева - та же бессвязность в композиции и в тональностях, но эти черты, довольно странные уже у модели, доведены до абсурда учеником".

читаем дальше >