Главная cтраница Главная cтраница
Главная cтраница
Главная cтраница
Главная cтраница

Головна cтраница
Головна cтраница
Головна cтраница
Галоўная cтраница
Галоўная cтраница
Галоўная cтраница

Главная cтраница
Главная cтраница Главная cтраница Главная cтраница Главная cтраница

Aram Khachaturian / Арам Хачатурян (1903 – 1978)

Впервые я увидел его в Большом зале ленинградской филармонии днем во время репетиции. Играл Оборин. Не помню, кто дирижировал. Возможно - Александр Васильевич Гаук. Поначалу поразила не музыка. Поразили манеры этого смуглого курчавого человека. Он убегал к последним рядам пустого зала, оттуда слушал. Выкрикивая что-то на ходу, устремлялся к дирижеру, горячо втолковывал ему какие-то, по-видимому, важные соображения. Минуя дирижера, он обращался непосредственно к оркестру, к отдельным музыкантам. Помню довольно длинный разговор с "деревом". Ни тени смущения, конфузливости, которые были бы понятны при столь очевидных и опасных соотношениях возрастных и профессиональных: молодой композитор и уже знаменитый дирижер, знаменитый пианист, знаменитый оркестр. Поражало и другое: как неотразим был напор темперамента Хачатуряна, как внимательно, без раздражения выслушивали все его стремительную, где-то даже захлебывающуюся скороговорку. Общение с музыкантами было только отражением его страстного общения с музыкой.

Aram Khachaturian / Арам ХачатурянДля ленинградцев в то время,- середина 30-х годов,- имя Хачатуряна не было еще "афишным". Знали его музыканты. Публика же, даже наиболее квалифицированная, филармоническая, только еще на предстоящей премьере Фортепианного концерта должна была познакомиться с недавним выпускником Московской консерватории.

Фортепианный концерт обворожил зал сразу, хотя какая-то часть публики находила его излишне традиционным. Аплодисментам не было конца. Лев Николаевич Оборин переживал первое, самое пленительное десятилетие своей славы после триумфа на Шопеновском конкурсе в Варшаве. Концерт Хачатуряна, ему посвященный, он играл поистине вдохновенно. Печатных программ-аннотаций к концерту на этот раз не было. Перед началом, как обычно, выступал Иван Иванович Соллертинский. Его вкусы в те годы связаны были с Берлиозом, Малером, Брукнером, особенно - с Шостаковичем, чьим верным, темпераментнейшим пропагандистом он был. Из его, как всегда, талантливого "слова" зал узнал самые общие сведения о впервые появившемся в Ленинграде композиторе. Сведения были скудны. Вынужденный ограничиться ими, Соллертинский, часто экспансивный, нередко щедрый на "суперлятивные" оценки, на этот раз был сдержан и довольствовался определением "одаренный композитор".

...А зал аплодировал. Выходили Оборин с дирижером. Выходил один Оборин. Когда же оба они, повернувшись налево, нашли глазами автора и стали ему аплодировать, на эстраду вышел Хачатурян. Каким он был? Могу сказать кратко: сияющим от счастья. Такой была первая на моей памяти встреча ленинградской филармонической публики с Хачатуряном. Добавлю: и в последующие сорок лет реакция зала не менялась.

Великолепна судьба Хачатуряна. Думая о нем, подбирая определение, способное точно выразить существо его восприятия мира и пафос претворения воспринятого в музыку, просеивая "тонны словесной руды", наталкиваешься, наконец, на искомое: "одержимый". Это редкое и драгоценное состояние человеческой души, личности, без остатка захваченной какой-то страстью, идеей, на одном из восточных языков называют "меджнун". "Меджнуном" люди звали героя легенды, Кайса, одержимого великой любовью к Лейле. Это стало его именем. Так следует звать и Хачатуряна. Он - Меджнун Музыки.

Еще в шестнадцать лет он не знает нот. Детские годы и юность проходят в Тбилиси. Он учится в Коммерческом училище. Первый инструмент, которым он овладел - бубен. Затем он попадает в любительский духовой оркестр и по слуху играет на трубе. В доме появляется колченогий рояль. Вспоминая это время, Хачатурян пишет: "Я довольно быстро научился подбирать по слуху мелодии народных песен и танцев. С неизъяснимым блаженством я без конца "вдалбливал" их одним или двумя пальцами... Гораздо труднее было подыскивать более или менее сносный аккомпанемент. Но и с этим я со временем справился. Тогда я совсем осмелел и начал варьировать знакомые мотивы, присочинять новые. Помню, какую радость доставляли мне эти, пусть наивные, смешные, неуклюжие, но все же первые мои попытки композиции".

В те годы, годы его юности, каждодневный быт тбилисских улиц, переулков, дворов был переполнен музыкой. Гортанный распевный говор, гортанное пение, отдаленная "морзянка" бубна; перекличка девичьих голосов вливается в строгое трехголосие грузинской песни, а рядом - то гулкое, то сухое потрескивание ритма ударных инструментов и на этом фоне нетемперированные стоны кеманчи. Все искрится переливами по-восточному темпераментных музыкальных восклицаний.

Вряд ли нужно подчеркивать, какую неизгладимую печать накладывают впечатления детства на душу человека с обостренным восприятием художника. Как важно для будущего мастера оркестрового колорита то, что связано с окружающим его с ранних лет ослепительным празднеством красок, острых светотеней.

Ему было девятнадцать лет, когда старший брат Сурен, режиссер одной из студий МХАТа увез его с собой в Москву. Опускаю интересные подробности, связанные с первыми месяцами жизни в Москве, с акклиматизацией в новых непривычных условиях, со встречами с совершенно иными, иного круга людьми, с поступлением на биологический факультет МГУ. Опускаю потому, что тороплюсь поспеть к началу знакомства юноши с первым учителем композиции Михаилом Фабиановичем Гнесиным. Личность необычайно интересная. Ученик Римского-Корсакова, верный хранитель его традиций, Михаил Фабианович был вдумчивым, своеобразным композитором, педагогом, литератором, фольклористом, ученым. Человек широкого диапазона творческих и общественных интересов, прогрессивных взглядов, в бурные дни 1905 года он принимал участие в студенческом движении или, по полицейской формулировке, в "студенческих беспорядках", за что и был выслан из Петербурга.

С первых же встреч он почувствовал масштабы и характер дарования Хачатуряна, невзирая на поразительное для его возраста "музыкальное невежество". Почувствовал в "неуклюжих" (как сам Хачатурян определяет) импровизациях органичность его восточного интонационного словаря, "смуглый темперамент" (как любил выражаться Гнесин) музыки одаренного юноши. Михаил Фабианович был настоящим знатоком восточной музыки, знал ее от знакомых с детства хасидских напевов, записей, сделанных им в годы странствий по Ближнему Востоку до тонко проанализированных образцов "ориентализма" русских композиторов - Верстовского, Глинки, Даргомыжского, "кучкистов" и рахманиновских "Не пой, красавица" и "Алеко". Но, и это естественно, больше всего его и его ученика увлекал "Восток" Римского-Корсакова: симфония "Антар", сюита "Шехеразада", чародейские напевы Шемаханской царицы, отражение мусульманского Востока в "Испанском каприччо".

В классе Гнесииа родились первые сочинения Хачатуряна, разумеется, уступающие тем, что написаны в годы расцвета, но уже вполне академически оформленные и при этом привлекающие яркостью национального колорита: Танец для скрипки и фортепиано и Поэма для фортепиано. В них уже слышится столь типичная для Хачатуряна последующих лет гармоническая терпкость, идущая от специфических ладовых оборотов восточной музыки.

Перейдя из Музыкального техникума (ныне - Институт имени Гнесиных) в консерваторию, Арам Ильич еще год занимается у Гнесина, а затем переходит в класс Н. Я. Мясковского. Семь лет учится у него Хачатурян: четыре года в качестве студента и три года в аспирантуре.

"С первых же занятий у Николая Яковлевича я был захвачен новой, необычной для меня обстановкой. Приходя к Мясковскому, мы словно переступали порог, за которым нам открывалось во всем величии своем наше замечательное искусство, которое до того мы любили слепо. Николай Яковлевич учил нас музыке, широко учил культуре композиторского труда и попутно связывал все это со многими явлениями в классическом и современном искусстве. Он уважал мнение студента, считался с ним и в том случае, если и не был согласен. Даже в самой небольшой пьесе он прежде всего искал, в чем выразилась индивидуалыюсть студента. Мясковский обладал редкостной для педагога способностью просто, убедительно, конкретно говорить молодым композитором о таких глубоких и важных вещах, как идейная направленность творчества, соотношение содержания и формы и т. п."

читаем дальше >