Aram Khachaturian / Арам Хачатурян (1903 – 1978)

Впервые я увидел его в Большом зале ленинградской филармонии днем во время репетиции. Играл Оборин. Не помню, кто дирижировал. Возможно - Александр Васильевич Гаук. Поначалу поразила не музыка. Поразили манеры этого смуглого курчавого человека. Он убегал к последним рядам пустого зала, оттуда слушал. Выкрикивая что-то на ходу, устремлялся к дирижеру, горячо втолковывал ему какие-то, по-видимому, важные соображения. Минуя дирижера, он обращался непосредственно к оркестру, к отдельным музыкантам. Помню довольно длинный разговор с "деревом". Ни тени смущения, конфузливости, которые были бы понятны при столь очевидных и опасных соотношениях возрастных и профессиональных: молодой композитор и уже знаменитый дирижер, знаменитый пианист, знаменитый оркестр. Поражало и другое: как неотразим был напор темперамента Хачатуряна, как внимательно, без раздражения выслушивали все его стремительную, где-то даже захлебывающуюся скороговорку. Общение с музыкантами было только отражением его страстного общения с музыкой.

Для ленинградцев в то время,- середина 30-х годов,- имя Хачатуряна не было еще "афишным". Знали его музыканты. Публика же, даже наиболее квалифицированная, филармоническая, только еще на предстоящей премьере Фортепианного концерта должна была познакомиться с недавним выпускником Московской консерватории.

Фортепианный концерт обворожил зал сразу, хотя какая-то часть публики находила его излишне традиционным. Аплодисментам не было конца. Лев Николаевич Оборин переживал первое, самое пленительное десятилетие своей славы после триумфа на Шопеновском конкурсе в Варшаве. Концерт Хачатуряна, ему посвященный, он играл поистине вдохновенно. Печатных программ-аннотаций к концерту на этот раз не было. Перед началом, как обычно, выступал Иван Иванович Соллертинский. Его вкусы в те годы связаны были с Берлиозом, Малером, Брукнером, особенно - с Шостаковичем, чьим верным, темпераментнейшим пропагандистом он был. Из его, как всегда, талантливого "слова" зал узнал самые общие сведения о впервые появившемся в Ленинграде композиторе. Сведения были скудны. Вынужденный ограничиться ими, Соллертинский, часто экспансивный, нередко щедрый на "суперлятивные" оценки, на этот раз был сдержан и довольствовался определением "одаренный композитор".

...А зал аплодировал. Выходили Оборин с дирижером. Выходил один Оборин. Когда же оба они, повернувшись налево, нашли глазами автора и стали ему аплодировать, на эстраду вышел Хачатурян. Каким он был? Могу сказать кратко: сияющим от счастья. Такой была первая на моей памяти встреча ленинградской филармонической публики с Хачатуряном. Добавлю: и в последующие сорок лет реакция зала не менялась.

Великолепна судьба Хачатуряна. Думая о нем, подбирая определение, способное точно выразить существо его восприятия мира и пафос претворения воспринятого в музыку, просеивая "тонны словесной руды", наталкиваешься, наконец, на искомое: "одержимый". Это редкое и драгоценное состояние человеческой души, личности, без остатка захваченной какой-то страстью, идеей, на одном из восточных языков называют "меджнун". "Меджнуном" люди звали героя легенды, Кайса, одержимого великой любовью к Лейле. Это стало его именем. Так следует звать и Хачатуряна. Он - Меджнун Музыки.

Еще в шестнадцать лет он не знает нот. Детские годы и юность проходят в Тбилиси. Он учится в Коммерческом училище. Первый инструмент, которым он овладел - бубен. Затем он попадает в любительский духовой оркестр и по слуху играет на трубе. В доме появляется колченогий рояль. Вспоминая это время, Хачатурян пишет: "Я довольно быстро научился подбирать по слуху мелодии народных песен и танцев. С неизъяснимым блаженством я без конца "вдалбливал" их одним или двумя пальцами... Гораздо труднее было подыскивать более или менее сносный аккомпанемент. Но и с этим я со временем справился. Тогда я совсем осмелел и начал варьировать знакомые мотивы, присочинять новые. Помню, какую радость доставляли мне эти, пусть наивные, смешные, неуклюжие, но все же первые мои попытки композиции".

В те годы, годы его юности, каждодневный быт тбилисских улиц, переулков, дворов был переполнен музыкой. Гортанный распевный говор, гортанное пение, отдаленная "морзянка" бубна; перекличка девичьих голосов вливается в строгое трехголосие грузинской песни, а рядом - то гулкое, то сухое потрескивание ритма ударных инструментов и на этом фоне нетемперированные стоны кеманчи. Все искрится переливами по-восточному темпераментных музыкальных восклицаний.

Вряд ли нужно подчеркивать, какую неизгладимую печать накладывают впечатления детства на душу человека с обостренным восприятием художника. Как важно для будущего мастера оркестрового колорита то, что связано с окружающим его с ранних лет ослепительным празднеством красок, острых светотеней.

Ему было девятнадцать лет, когда старший брат Сурен, режиссер одной из студий МХАТа увез его с собой в Москву. Опускаю интересные подробности, связанные с первыми месяцами жизни в Москве, с акклиматизацией в новых непривычных условиях, со встречами с совершенно иными, иного круга людьми, с поступлением на биологический факультет МГУ. Опускаю потому, что тороплюсь поспеть к началу знакомства юноши с первым учителем композиции Михаилом Фабиановичем Гнесиным. Личность необычайно интересная. Ученик Римского-Корсакова, верный хранитель его традиций, Михаил Фабианович был вдумчивым, своеобразным композитором, педагогом, литератором, фольклористом, ученым. Человек широкого диапазона творческих и общественных интересов, прогрессивных взглядов, в бурные дни 1905 года он принимал участие в студенческом движении или, по полицейской формулировке, в "студенческих беспорядках", за что и был выслан из Петербурга.

С первых же встреч он почувствовал масштабы и характер дарования Хачатуряна, невзирая на поразительное для его возраста "музыкальное невежество". Почувствовал в "неуклюжих" (как сам Хачатурян определяет) импровизациях органичность его восточного интонационного словаря, "смуглый темперамент" (как любил выражаться Гнесин) музыки одаренного юноши. Михаил Фабианович был настоящим знатоком восточной музыки, знал ее от знакомых с детства хасидских напевов, записей, сделанных им в годы странствий по Ближнему Востоку до тонко проанализированных образцов "ориентализма" русских композиторов - Верстовского, Глинки, Даргомыжского, "кучкистов" и рахманиновских "Не пой, красавица" и "Алеко". Но, и это естественно, больше всего его и его ученика увлекал "Восток" Римского-Корсакова: симфония "Антар", сюита "Шехеразада", чародейские напевы Шемаханской царицы, отражение мусульманского Востока в "Испанском каприччо".

В классе Гнесииа родились первые сочинения Хачатуряна, разумеется, уступающие тем, что написаны в годы расцвета, но уже вполне академически оформленные и при этом привлекающие яркостью национального колорита: Танец для скрипки и фортепиано и Поэма для фортепиано. В них уже слышится столь типичная для Хачатуряна последующих лет гармоническая терпкость, идущая от специфических ладовых оборотов восточной музыки.

Перейдя из Музыкального техникума (ныне - Институт имени Гнесиных) в консерваторию, Арам Ильич еще год занимается у Гнесина, а затем переходит в класс Н. Я. Мясковского. Семь лет учится у него Хачатурян: четыре года в качестве студента и три года в аспирантуре.

"С первых же занятий у Николая Яковлевича я был захвачен новой, необычной для меня обстановкой. Приходя к Мясковскому, мы словно переступали порог, за которым нам открывалось во всем величии своем наше замечательное искусство, которое до того мы любили слепо. Николай Яковлевич учил нас музыке, широко учил культуре композиторского труда и попутно связывал все это со многими явлениями в классическом и современном искусстве. Он уважал мнение студента, считался с ним и в том случае, если и не был согласен. Даже в самой небольшой пьесе он прежде всего искал, в чем выразилась индивидуалыюсть студента. Мясковский обладал редкостной для педагога способностью просто, убедительно, конкретно говорить молодым композитором о таких глубоких и важных вещах, как идейная направленность творчества, соотношение содержания и формы и т. п."

читаем дальше >